Павел Сергеевич Должен перед собой признать, что проживаю жизнь своего отца. Он был неудачником и у меня тоже с карьерой не сложилось. Отец развелся с моей матерью вскоре после моего рождения, но продолжал жить с ней в одной квартире и воспитывать единственного отпрыска. И я рано развелся и также не женился вторично, да и бывшая жена, Марина не вышла замуж, правда все как-то оказывалась подле меня в трудные моменты жизни. Да и единственная дочь, тоже у нас общая. Разладилось у нас после большого скандала. Не на людях, а так, втихую. Совсем не из-за чьей-то измены, а, в общем, из-за пустяка. Я напился с гостями, разлегся на супружеской кровати в беспамятстве. Это был не первый такой эпизод нашей супружеской жизни. Но тут Марина сорвалась и наговорила мне всяких гадостей. Никак не ожидал от нее такого услышать. Вдруг выяснилось, что я давно уже ей противен, физически неприятен. Что она не хочет даже прикасаться к пьяному грязному импотенту «и вообще». Что ее тошнит от одного моего вида, и она больше со мной в постель не ляжет. И это так было невыносимо слушать, что даже сейчас, несмотря на хмель, помню это в подробностях. Я тоже что-то ответил про ее гигиену, да и про грязь, про менструальные прокладки, валяющие по квартире. Такие зарубки мы в тот вечер оставили друг на друге, что они не заросли ни на другой день, ни на следующий. Помня ее слова, я уже не мог заставить себя приблизиться к жене. Потом оказалось, что остались эти шрамы навсегда. Марина вернулась в родительский дом и решила начать новую жизнь. Я тоже решил поискать себе подругу. У Марины было несколько женихов, да все какие-то иногородние. Не понятно было, что же им нужнее: Марина или ее жилплощадь в Москве. Я тоже встречался с разными девушками. Одним я очень нравился, но они не нравились мне. Другие были хороши, но после подробного выяснения моего материального положения тихо исчезали. Так шли годы, дочь росла, а мы все не решались на что-то определенное. Вера, наша дочь, будто тоже решила подражать одинокому существованию родителей. Подростком влюбилась она в одного военного курсанта, что был в Москве на учебе. Тот потом уехал в свою страну. А Вера так и не встретила никого, кто был бы равен ему, так она утверждала. Ухаживания она встречала нервно, всегда ожидала какого-то подвоха, обиды. Так что те немногие молодые люди, что добирались до ее постели, скоро исчезали, не выдержав изучающего подозрительного взгляда. Каждый из нас упустил шанс создать домашний очаг, как у всех, и с годами жизнь сблизила одиноких людей, какими мы и были. Я, Марина и наша дочь. Вместе жили на даче, вместе ездили на отдых. Чем не семья? Марине стала заговаривать, что все еще может пойти по-прежнему, как до этой давней уже ссоры. Сама она признавалась, что уже давно все забыла и не могла понять, почему ее ласки не вызывают у бывшего мужа нужной реакции. Когда мы оказывались в гостинице в одной постели, и она придвигалась ко мне, я всегда говорил: - Ну что ты, Марина, ты мне как сестра, не понимаешь, что ли? У меня давно уже не было не то что постоянной, а и вообще никакой женщины. И я тоже страдал от одиночества. Но к Марине в самом деле не испытывал ничего. Не помнил даже, как любил ее когда-то, когда она была для меня женщиной. Не она была объектом моих утренних эрекций. Если ее рука, будто ненароком, ложилась на мой лежащий под пижамой член, то это вызывало у меня что-то между щекоткой и болью. Ее навалившаяся грудь просто душила меня. Тогда приходилось подниматься с кровати, подходить к окну и долго стоять, затягиваясь сигаретой, пока нервы не успокаивались. Вере скоро исполнится двадцать семь, а она оставалась одинокой. Друзей не было видно, одни подружки. Я даже начинаю сомневаться, точно ли моя дочь нормальная? Может, она только женщин любит? Как-то осенью она приехала ко мне на дачу на выходные. Приготовила очень вкусный горячий глинтвейн. Мы сидели на холодной веранде, пили его из кружек и говорили ни о чем. Я рассказывал ей, как познакомился с ее мамой, как она меня очаровала, как мы ходили пешком по пляжу далеко-далеко, держась за руки. Как целовались у темной воды. - Ну а у тебя разве не было такого? - спросил я - Папа, не всем же так везет! - Вера налила мне еще кружку. – Я, наверное, как-то проскочила это время... Ну, когда была в моде такая романтика. - Ну неужели за все это время тебе никто не нравился? - Давай еще за твое здоровье, папа! Не будем уточнять. Мы сделали по длинному глотку. - Отличный глинтвейн у тебя получился. Но я, Верочка, я же хочу знать, почему так у тебя получается? - Почему? - она покачала головой, - почему не знаю. Вот Дарик меня любил. Так? А вы с мамой его гнали от меня. А он ведь меня звал с собой! - она подняла на меня голову и я заметил навернувшиеся слезы. - А теперь его нет и не будет! Все! Были какие-то уроды, да от них козлом пахнет за километр! - она отхлебнула еще вина. - Все они - грубые вонючие козлы! - Вер, так ты что - с мужчинами не дружишь, что ли? - Пап, ты много ли понимаешь, а? Так я тебе все и доложила! - Ну, и черт с тобой, не докладывай. Я ведь не просто так, а болею за тебя - Ну, хоть кляни меня. Пусть! Да, с подружками вожусь. Есть у меня одна, ты ее не знаешь. Мы с ней летаем вместе. Папа, мне уже к тридцати, я не могу одна в постели! - Так ты что, в лесбиянки заделалась, что ли? - Успокойся, в принципе я нормальная. Мужчин стало быть предпочитаю. - Ну так где же они? Что-то я их не вижу. - И я не вижу. И хватит меня пытать! - она вскинула голову,- думаешь мне легко? Вскочила из-за стола и выбежала из комнаты. Слегка пошатываясь от выпитого глинтвейна, я тоже встал и кресла и отправился спать. Глубокой ночью проснулся от того, что почувствовал, что кто-то рядом. Открыл глаза. На подушке в слабом свете из окна лежала ее голова. - Вера? Ты что?- прошептал я Она не ответила. Только придвинулась к мне и я услышал всхлипывания. Ее голова уткнулась в грудь, я обнял ее худое сотрясающееся от плача тело и прижал к себе. Вера подняла лицо, поцеловала меня в щеку, потом в губы. Ее тело напряглось в моих руках, я почувствовал, как ее промежность прильнула к моему бедру. И в какой-то момент я понял, что плоть начала реагировать на прижавшееся ко мне тело дочери, как на женщину. Когда ее рука спустилась вниз и легла на член, он уже начинал расправляться. Ее пальцы пробежали по твердеющему органу. Я не мог найти в себе воли уклониться от этих рук, не было сил вырваться из этих объятий. - Верочка, что ты делаешь? - прошептал я. - Папа, папочка, люби меня, я так хочу этого! Моя дочь одним движением через голову стянула с себя рубашку и подставила мне свою грудь. Женским инстинктом она чувствовала, что восставшая плоть уже полностью управляла мной, она была уверена, что сейчас ее отец, забыв кто он, вопьется в нее поцелуем. И дальше все будет так, как хочет она. Простой расчет, но верный. Все так и было. Губы сами потянулись к ее соскам, лаская их попеременно, ее молодая грудь колыхалась перед глазами, сильные ноги сжимали мои бедра. Вера властным движением сдернула с меня пижаму и положила на спину. Потом, не дав опомниться, в ту же секунду оседлала распростертое тело и, взяв вздыбленный член в руку, направила его в себя. Я раздвинул тесные горячие створки ее молодого тонкого тела и проник до самых глубин. Вдруг, в одно мгновение, я пролетел через пропасть и оказался там, где быть мне было невозможно. Но голова, погруженная в хмель, еще сильно отставала от сознания происходящего. Сладкие горячие волны уже шли по моему телу. Они передавались и Вере. Она приняла меня в себя, поначалу застонав через стиснутые губы, а затем, когда мой орган, породивший ее когда-то, начал двигаться, нагнетая наслаждение, этот стон перешел в любовные вздохи. Руки легли на ее груди, сжали соски большими пальцами, а плоть входила и выходила из нее со сладостным скольжением для обоих. В конце она забилась и упала на грудь, обхватив мою голову руками. Волны сотрясали ее всю, расходились кругами из центра тела, который сейчас находился там, где ее пронзило мужское копье. Она прошептала ему на ухо - Папочка, я люблю тебя, люблю, люблю! А-а-а! Наполни меня, я хочу этого! И я, захрипев, выбросил в нее семя протяжными длинными толчками вбивая его как можно глубже в ее чрево. Оно растеклось по ее телу, проникло горячим источником во все его уголки, ударило ей в голову и смешалось там с глинтвейном. Марина Все как-то не могла начать разговор с дочерью. Но однажды, когда Павел опять был в отъезде, вечером она зашла ко мне в спальню. Я встала, чтобы освободить ей место перед моим большим трюмо и прилегла на кровать. - Верочка, ты последнее время какая-то странная… - Странная, мама? Она сидела на пуфике перед зеркалами, очень прямо и тщательно расчесывала свои длинные медового цвета локоны. - Ну, задумчивая, смотришь куда-то в сторону - Мам, да все как обычно, не выдумывай. Ты сама-то странная: то веселишься, то в тоску впадаешь. С тобой-то что творится? - Ты разве не догадываешься? - Папа? - Мы вроде бы семья, но иногда как чужие... - Ты что имеешь в виду? - Ты знаешь, конечно. Что тебе объяснять. Ведь все это длится много лет. Мне очень тяжело, я об этом никому не могу и сказать. Верино лицо в зеркале сделалось печальным. - Бедная мамочка! Я понимаю. - Ну что ты понимаешь? - У меня тоже подолгу нет мужчины. А иногда очень-очень хочется. Вот это понимаю. - Да, и это тоже. Она обернулась - Мам, ну ты посмотри на себя! Ты еще очень видная женщина. Какая осанка, какая грудь красивая. Ты можешь многим нравиться! - Верочка, да ты пойми, мне не хочется нравиться кому-то. Мне надо только его. А он не видит во мне женщины, сам это сказал! – слезы навернулись у меня на глаза. - Иногда так меня забирает, места себе не нахожу. Тебе это знакомо? - Знакомо. Но я справляюсь. - И как же? Вера усмехнулась - Тебе расскажи, а ты меня потом есть будешь. - Обещаю. Не есть. - Ну, можно например, самой себе помочь. Ты пробовала? - Ты серьезно мать об этом спрашиваешь? - Ну, ты же сама откровенный разговор завела. - Пробовала. Но не очень получалось. - А ты вообще знаешь, как это делается? - Кажется, да. Видела в кино. - Мам, кино - это кино. Вот у меня есть одна подружка... - Любимая? - Вот-вот. Так она это умеет делать так, как ни в каком кино не покажут. И когда она меня ласкает, это что-то! Прямо вся растекаюсь под ее руками. Я уже не я а какой-то трепещущий цветок, она целует меня, а я склоняюсь... И потом будто такая высокая волна поднимается и уносит нас, понимаешь?, выбрасывает вообще куда-то в другой мир. Это такой кайф! Все, о чем я смутно догадывалась последнее время, оказалось на самом деле есть! - Верочка, так ты что - женщин любишь? Тебе мужчины не нужны? - Да нет, мам, ты не поняла. Я просто тебе пыталась объяснить, как можно обходиться, когда мужчин нет. Чтобы просто не полезть на стенку. - Она повернулась ко мне. - А хочешь, я тебе что-то покажу, просто, чтобы ты почувствовала себя женщиной? Слабо? - Верка, да ты с ума сошла, такое мне предлагать! - Тебе это нужно, мам, сама увидишь. Дочь придвинулась ко мне под одеялом и обняла за шею. - Давай так полежим немного , - прошептала она на ухо, - как ты меня брала в кровать, когда я была совсем маленькой. Я обняла ее одной рукой и мы долго лежали не шевелясь. Потом она прошептала: - Ты теперь забудь, что я - это я, ладно? Рука легла мне на грудь и легонько коснулась соска. Потом вновь мягко погладила и отступила. Я напряглась, но потом это растаяло под мягкими плавными движениями. Эти движения мне стали казаться какими-то отдельными от дочери, лежащей рядом. В какой-то момент я поняла, что это правда доставляет удовольствие, приятная истома охватила меня, соски стали твердеть. Я поддалась плавным движениями, а она все гладила меня, все скользила по коже. А потом расстегнула мою рубашку и руки легли на обнаженное тело, так что во мне все встрепенулось. А руки были везде, и это было как пассы гипнотизера. Или фокусника. Их ритм был медленный, успокаивающий, я погрузилась в это действо, как в бассейн с теплой водой. А Вера уже прижалась сбоку своим гибким телом, а руки спускались к мягкому животу, поглаживали мои бедра. Это было приятно. Медленно, постепенно круги расширялись, и пальцы проникали все дальше в ложбинки под коленами, где была самая нежная кожа, и к моей влажной промежности между сдвинутыми бедрами. Я не успела и воспротивиться, как она взяла мою руку и положила на холмик, так что мои пальцы касались входа. Надо было вырваться, но я не могла ни шевельнуться, ни сдвинуть руку. Вера сжимала пальцы так, что они гладили и проникали в мою приоткрытую щель, совсем легко, раз за разом и правда, они рождали сладкую волну в моем теле. Я чувствовала, как сдаюсь, как мои бедра открываются навстречу этому движению. Уже мои пальцы, уже без всякого понуждения вериной руки, теребили клитор, скользили по мокрым набрякшим желанием губам промежности. Я совсем ничего не соображала! Не стеснялась дочери! Даже не видела, как та тоже ласкает себя между ног в этот момент. И вот накатило! Наслаждение было как острая игла, пронзившая тело, я почувствовала сладостную дрожь и слабость. Мое тело ныло и томилось и сочилось новыми или давно забытыми ощущениями блаженства. Вера все лежала рядом со мной, прижимаясь, и мне казалось, чувствовала то же, что и я, до мельчайших дрожаний в кончиках пальцев, до мурашек по спине. Наваждение никак не развеивалось, я, наверное, бежала от себя, не в силах взглянуть на себя со стороны. Обнаженное тело дочери легло на мои бедра. Вера потянулась ко мне лицом, зашептала: - Мамочка, дай мне свою грудь, я хочу ее как в детстве. – Она прильнула губами к ее соску, провела языком по влажной коже, слегка сжала ртом. Я не понимала, почему эти поцелуи так волнуют. Чуть отступившее было возбуждение после разрядки, стало вновь накапливаться в ее теле, внизу живота. А Вера все целовала соски, все гладила мою крепнущую грудь. Я позволила ей лечь на себя, обхватила ее бедра широко раздвинутыми ногами. Почувствовала ее колено, упершееся в горячее и влажное между ног. - Сжимай меня, не выпускай! - прошептала она и взяла мое лицо в руки. Наши губы легко соприкоснулись; мне показалось, что словно ласковый ветерок пробежал по цветущему полю. Но затем он все прибавлял, напор усиливался. Надвигался шквал. Губы стали жестче, требовательней. Я вдруг поняла, что мои руки прижимают к себе дочь, гладят ее по гибкой спине, прижимают ее бедра к моим, что языки наши сплелись, что ее колено упирающееся в мокрую промежность стало совсем горячим, как красная обжигающая головня. У меня вырвался протяжный стон. От затопившей тело истомы, от горячего стыда. Мы, мать и дочь, лежали рядом, не разнимая объятий, остывая. Я думала о том, как теперь буду с Верой разговаривать. Как с дочерью? После того, как стала ее любовницей? Это невозможно представить. Разве, что сделать вид, что ничего этого не было. Если получится! А что же она? Получается, что я совсем не знала свою дочь, не подозревала, что она на такое способна с женщиной, тем более - с собственной матерью! Все тело мое ныло от испытанных ласк и от накатывающего раскаяния. Но Вере, похоже, эти угрызения совести были чужды. Она выскользнула из кровати и сейчас стояла обнаженная перед зеркалами моего трюмо и поправляла спутавшиеся волосы. - Прости меня, Верочка, - выдавила я из себя, - это не должно было случиться. Я очень виновата. Даже не знаю, как это все это… как это могло произойти. Ведь если кому рассказать - не поверят. А вдруг папа узнает как-то? Это будет катастрофа! - Мам, да не казнись! Тебе разве было плохо? - она вновь присела на кровать и поцеловала меня в губы. - Ну, скажи? Молчишь? Да успокойся, тут нет ничего стыдного. Просто я любила свою мамочку, как любят женщину. Ну, от этого никому ведь не было плохо, правда? - и она, приподнявшись, заглянула в глаза. Я смотрела на дочь, на ее спутанные после наших объятий темные медные локоны, на ее веселые глаза и не знала, что ответить. - Папа не узнает, не бойся,- добавила она. - Если мы ему сами не расскажем. - А он сам не догадается? - Ну что ты! Он же не телепат, мы его неплохо знаем. Вера Мама никогда не решалась прийти ко мне в постель первой. Она боялась, что папа узнает, а еще больше боялась себя. Мне было жалко ее. Когда он уезжал в командировки, и мы оставались одни в доме, я иногда пробиралась к ней в комнату в темноте. И я чувствовала, что она меня ждет. Квартира у нас просторная, у папы и у меня были свои комнаты. Мамина спальня была вся в белом: занавески, трюмо, толстый ковер, белые цветы на окне. Она любит белое, потому что сама темной масти. В темноте все было темно-темно серое. Я забиралась к ней под шуршащие белые простыни, и мы прижимались друг к другу. А потом начиналось... Я ее научила всему, что знала сама. Постепенно, чтобы не пугать. Удивительно, какая она взрослая женщина, в каких-то вещах прямо как девочка. Никогда вблизи не видела вибратора! Разумеется, я ей не говорила, что у меня произошло с папой на даче. Когда она узнает, это может быть для нее тяжелый удар. Но, я на это должна пойти. Это нужно, чтобы все случилось, как я задумала. Ради нее же. Она еще очень ничего! Мама умела быть молодой. Еще в детстве она была для меня идеалом женской красоты. И даже через двадцать лет она сохранила те же мягкие плавные линии тела, которые мне так нравились. Я видела как смотрели на нее мужчины. От нее исходил аромат женственности и сексуальности, притом, что она никогда видимо не задумывалась об этом. Ее грудь, конечно, потяжелела, но не утратила формы. А бедра сохранили плавность линий и вся фигура ее не потеряла совершенных, данных ей природой пропорций. Только лицо утратило с годами блеск молодости. Но и сейчас, временами, когда ей было весело, глаза оживлялись, она будто возвращалась на много лет назад. Теперь она открылась мне и как женщина, созданная для наслаждения, для любви. Это было здорово! Ни секундочки не жалею, что просветила ее по полной программе. Сравнивала ее со своими подружками по любовным играм. Так они, хотя и мои сверстницы, никак не могут сравниться по красоте с мамой. Она так сексуальна! Какая-то есть в ней земная телесная живая сила, что и меня и ее притягивало, крутило, швыряло друг на друга. Мои подружки мне теперь казались худосочными, ненастоящими. Они могли только изображать, притворяться живыми, а на самом деле были как куклы, по сравнению с ней. Один раз после долгих томительных минут, многих приливов и отливов, мы лежали обнявшись и медленно остывали, в темноте, на разбросанной постели.Моя голова оказалась на ее горячем влажном бедре; я вдыхала сладкий запах ее лона, еще трепещующего после ласк. Надо было решаться. Я набрала воздуха и сказала: - Знаешь, мама, у меня есть одна тайна. Хочу тебе рассказать. - Тайна?- рассеянно переспросила она, продолжая ворошить мои спутанные волосы, лежащие у нее на паху, - что же это за тайна? - Я скажу. Только это серьезно. Ты мне обещай до конца все выслушать, как бы тебе не было это тяжело. - Почему вдруг тяжело? Ты что имеешь в виду, Вера? - она потянулась ко мне и обняла, - ну говори, расскажи, что у тебя на сердце. - Мама, я это сделала ради тебя. Знай это и обещай, что выслушаешь. Обещаешь? - Ну конечно обещаю, Верочка! Ну не тяни, я начинаю волноваться. - Мама, я... я хочу сказать... Я стала любовницей папы! Она окаменела в моих объятиях. Выдохнула: - Ты?! - Да, я спала с ним! Мама! Но ты послушай! Ты мне обещала! Маму душили слезы. Она повернулась ко мне спиной и натянула на себя одеяло. Ее била дрожь. Марина Я знала, знала, что и это моя вина. Это расплата за то, какой образ жизни я веду. За то, что я оттолкнула от себя мужа. За то, что не смогла его удержать около себя, за наши фальшивые отношения, когда мы изображаем нормальную семью, а на самом деле в разводе много лет. За то, что забыв все человеческие законы, стала любовницей собственной дочери. Нет мне прощения! И некуда мне идти за утешением. Только что руки на себя наложить. Меня будто ударили, оглушили. Вера пыталась что-то объяснять, но я не слышала, просто не могла слушать. Наконец мне удалось взять себя в руки. Я сказала: - Верочка, ты меня прости, это я во всем виновата! - Мама, что ты говоришь, чем же ты провинилась? - А тем, что у нас все в семье уродливое, какая-то декорация, а не настоящая жизнь. Мне бы с папой в свое время не ссориться, не отталкивать его и, наверное, все было бы по-другому. Ты тогда была еще мала, и ничем не могла помочь. И то, что он одинок сейчас это тоже моя вина. И то, что между вами случилось, не могло произойти, если бы я была его настоящей женой, я уверена. Но мне все равно очень больно, ужасно тяжело слышать, что это случилось. И как он мог! Это жестоко, это убивает меня! - Мама! Ну послушай меня, наконец! Ты мне обещала. Я все вижу. Вижу как вам с ним тяжело, каждому по отдельности. И вы с ним никак не сойдетесь. Никак не станете тем, чем должны быть. Ты знаешь, например, что папа мне говорил, что у него давным-давно нет никакой женщины. Я его спрашиваю: почему? А мне «неудобно» перед мамой. Понимаешь? Значит он ради тебя на это готов. А он же живой человек, ему нужен кто-то. И у тебя тоже никого нет, мужчины. Вы же оба мучаетесь сколько времени! И вот я хочу вас соединить, вновь поженить. - Верочка, ты глупости говоришь: поженить. Если б это было возможно, то давно бы случилось само собой. Не знаю, он говорил тебе или нет, но ты и сама должна знать, что я для него не женщина. Он ко мне в физическом смысле ничего не чувствует. Я его не возбуждаю совсем. Я ведь пыталась... А он так снимет мою руку аккуратно и отодвинется. Я уже не помню, когда в последний раз чувствовала его в себе. Ты еще в школу тогда ходила, наверное. Теперь ты мне скажи: он еще может быть мужчиной? - О, да, мама. Он мужчина. И я сделаю так, что он будет любить тебя мама по-настоящему. Только я это могу сделать и больше никто! - Ты, милая, его не заставишь. Это природа. Да и зачем ему я, если у него сейчас есть прекрасная молодая любовница-дочь? - У тебя, мама, тоже есть молодая любовница. И дочь. И я вас соединю. Своим телом. Вера прильнула ко мне и стала осыпать мое лицо и мокрые от слез щеки быстрыми поцелуями. Я закрыла глаза и не противилась ее быстрым движениям. Где-то в глубине шевельнулось смутное, неясное ожидание конца этой странной жизни, которую мы вели. Павел Сергеевич После этого случая на даче я долго не мог побороть в себе чувства вины. Каким мерзавцем надо быть, чтобы позволить себе такое с дочерью! Но потом, когда мы еще раз оказались вдвоем на даче, это повторилось. И я не мог себя побороть, сказать нет - себе и ей. Когда мы с Мариной и Верой проводили вечера дома, я ловил себя на том, что смотрю на дочь жадными глазами. Мне кажется, дочь замечала это. Марине, конечно, такое и в голову не могло прийти. Я начал ждать случая, когда мы с Верой оставались вместе. Они были редкими. Но каждый раз я был вознагражден за долгое ожидание. Я не ожидал встретить в дочери такую искушенную любовницу. Она умела делать какие-то легкие движения, скользить руками по всему телу так, что мне скоро становилось жарко. В тот вечер Вера затеяла еще одну изощренную игру. Она положила меня на спину и привязав мне руки полотенцем, скользила по мне обнаженной грудью, теребила острыми сосками плоть моего вставшего органа. Так что возбуждение вливалось меня капля за каплей. Она не спеша села мне на грудь и привставая подносила к самому лицу свое почти совсем обнаженное от волос лоно, благоухающее женской влагой. Но внимательно следила за тем, чтобы не поднести его слишком близко, чтобы я только чуть-чуть, самым краешком языка мог дотянуться и слизнуть нектар с ее розовых губ. Насладившись моими муками, она плотно оседлала меня так, что член прижимался к ее горячим раскрытым вратам. И, закрыв глаза, делала едва заметные и очень медленные движения, миллиметр за миллиметром продвигаясь ближе к его головке, где это сладкое движение было всего невыносимей. Она подставляла мне для поцелуя кончики своих сосков, один за другим, попеременно, но всегда на расстоянии, всегда касаясь моих вытянутых губ только чуть-чуть. Это продолжалось очень долго, пока я не впал во что-то вроде амока, любовной лихорадки, когда ты уже не понимаешь, в каком мире ты живешь, когда весь мир для тебя только это манящее и ускользающее тело, его влажные врата. Вера посадила меня на стул, села лицом мне на колени, широко расставив бедра и взяла в руку мой изнемогающий от ожидания член. Она слегка проводила его головкой по своим половым губкам, не позволяя ему проникнуть внутрь ни на сантиметр. Дочь глядела мне в глаза и улыбалась при этом. Мои руки ей мешали, она связала их за спиной. Почти незаметно она придвинулась и я смог войти в нее на сантиметр. Я был весь в испарине, но и она, я видел, раскраснелась и дрожала от возбуждения. Внезапно Вера замерла. - Папочка,- зашептала она, задыхающимся голосом,- обещай мне одну вещь. - Верочка, все что угодно! Только двинься ближе! - Я хочу, чтобы мама тоже была с нами. Я тот момент не понял, что она мне говорит. Мне так хотелось войти в нее, что ни о чем другом я не мог думать. Но Вера была настойчива: - Папочка, ну скажи мне "Да!", скажи, что хочешь этого. - Верочка, ну пусти меня к себе, ближе, умоляю! Она чуть отодвинулась и мой член уже почти выскользнул из горячего плена. Верино лицо было совсем близко, раскрасневшееся, с полураскрытыми губами из которых вылетало быстрое горячее дыхание. - Смотри на меня,- шептала она,- и я посмотрел прямо в ее темные широко раскрытые глаза, смотрел не мигая, не отрываясь.- Обещай мне, обещай мне, обещай мне маму, обещай! - Да Вера, да! Да! Да!- выдохнул я рванувшись вперед всем телом, но так и не смог войти в нее. - Ты будешь любить мамочку? Будешь? - переспросила она. - Да, да, буду! Буду! О-о-оо! И вдруг я почувствовал как погружаюсь в нее, дохожу до самых глубин. Всхлипнув, дочь обняла меня за шею, прижалась ко мне, я входил в нее, вдыхая запах ее волос, лежащих на моем лице и мне казалось, что и в раю не может быть большего блаженства. Ее руки скользнули мне за спину, сбросили веревку, и я смог обнять ее узкий стан, стиснуть крепкие сильные ягодицы, прижаться к ней всем телом и пронзать и пронзать ее своим копьем. Мой орган вибрировал в ней и волны расходились по всему ее телу. Она откинулась назад и громко выдохнула несколько раз перед тем, как ее захлестнула волна удовольствия. - Да, да! Наполни меня, мне можно сейчас, - шептала она,- целуя меня в лицо,- иди же ко мне, иди! И вот наконец и мою плотину прорвало. Жизнь, копившаяся внутри, все сжималась и сжималась в тугой комок и сейчас выплеснулась из меня залпами. Они наполняли ее лоно и медленно угасали, вместе с хриплым дыханием, вырывающимся из моего рта. Когда все кончилось, и мы лежали, раскинувшись на широкой семейной кровати, мне наконец вернулась способность соображать. - Верочка, ты серьезно это предлагаешь? - Да папа, конечно! Это очень серьезно! - А ты что, не подумала, что мама будет чувствовать, когда узнает о нас с тобой? - Папа, она знает, - тихо ответила Вера, - я ей все недавно рассказала. - Ты? Да ты с ума сошла! Что же мне теперь делать, как ей все это объяснить? - Тебе не нужно объяснять. Я это сделала за тебя. И за себя тоже. Ты заметил, что она к тебе как-то изменилась последнее время? Только честно? - Нет, пожалуй ничего не заметил. - Ну вот! А она ведь теперь - знает. - Как же ты все объяснила? Что можно было такое сказать, чтобы все у нас в семье не взорвалось? - Это все неважно. А важно другое - что мы с мамой очень хорошо понимаем друг друга. Ты знаешь, что мы с ней - одинокие женщины. Мы с ней очень близки, совсем не только, как мать и дочь. А еще и как женщины, как любящие женщины. - Да я знаю, что вы близки. Ты, наверное, от мамы слышишь такое, чего мне она никогда не выскажет. Но все равно, мне не верится, что она все знает и молчит, ничего мне не скажет. Вообще делает вид, что ничего нет. А ты точно ей все рассказала? - Папа, конечно она все знает. Даже кое-какие подробности. Но ты еще чего-то не понял. Она молчит потому, что тоже чувствует себя виноватой. И перед тобой тоже. - Передо мной? Чепуха! - Да, перед тобой. Потому что у нас с ней началось даже раньше, чем у меня с тобой. - Ты что, хочешь сказать, что у тебя с мамой?.. Она не такая... Да это просто бред! - Нет, папочка! Это было. И есть. Ты не понимаешь, насколько она одинока, как страдает без мужского, да что там - без твоего внимания. Ты когда-нибудь за все это время, что вы живете врозь, об этом задумывался? Куда вам, мужчинам это понять. А я это понимаю прекрасно. У меня есть небольшой опыт с женщинами. А маму я люблю. И просто не могла не попытаться ей помочь. Хотя бы таким способом. - Кошмар! То есть поразительно! И я ни о чем не знал? Про ваши с мамой "особые" отношения. Вы и в самом деле занимаетесь сексом? - Да. Мы любим друг друга. Как женщины это могут. Ревнуешь? - она рассмеялась - Я? Смешно! Не знаю... Наверное, да. - точно смешно, подумай, дочь к жене ревновать. А? Посмотрим, как будешь ревновать, когда увидишь нас вместе. - Увижу? Как вы ну?… - Ну ты же серьезно согласился, чтобы мы с тобой позвали маму? Или мы с мамой позвали тебя. Это как хочешь. - Вера, а зачем все это? Дикость какая-то. Зачем это тебе нужно? - Это нужно не мне, а прежде тебе и маме. Она мне жаловалась, что ты ее не воспринимаешь, как женщину. - Да, дочка, это так. Но я с этим ничего не могу сделать. Это случилось еще давно после памятного скандала, и я тогда еще почувствовал, что она мне стала безразлична. Физически. И сколько я себя потом не уговаривал, разумом-то я понимал, что это не правильно, ничего не мог с собой поделать. Если даже мы с ней оказываемся в одной кровати, я ничего, абсолютно ничего к ней не чувствую. С таким же успехом можно ложиться в кровать с манекеном. - А я,- горячо возразила Вера,- ее прекрасно чувствую. И она меня возбуждает, как красивая женщина, как женщина, которая умеет любить. Ты папа уже забыл, наверное, как она может быть нежна! Вера Мама сказала, что нам не нужно оставаться дома. Надо уехать куда-нибудь на отдых, на несколько дней, чтобы стены не мешали. Я видела, что они не решаются говорить друг с другом об этом. Обо всем, что имело отношение к тому, о чем они уже знали от меня. Все у нас оставалось в точности таким, как и всегда. Но в воздухе что-то витало - то ли ожидание, то ли страх. Особенно нервничала мама, и я даже как-то устроила ей расслабляющую ванну с массажем и собой. Случай представился через несколько дней, когда папа снял номер в гостинице на берегу теплого моря. Отель оказался совсем небольшим и с прекрасным видом на залив. Первый день мы просто наслаждались морским воздухом и теплым бризом с моря. Номер был большой, просторный из двух больших комнат. Но все же это был один номер, а не два как обычно: один для папы и один для нас с мамой. После ужина мы долго гуляли по берегу. Родители шли под руку и старались говорить о пустяках. Но быстро смолкали. Я шла сзади и пыталась оживить разговор. Было уже довольно поздно, вокруг не души. И я было предложила искупаться без всего, в неглиже. Но папа сказал, что у нас даже нет полотенец, а мама промолчала. Я решила сделать это в одиночестве и, быстро раздевшись, пошла навстречу слабо накатывающимся волнам. Небо было темно. Где-то далеко впереди светили огни пирса и слабыми бликами ложились на темную воду. Я спускалась по ровному песку медленно, стараясь двигаться плавно, вода потихоньку обнимала мои ноги и постепенно поднималась к бедрам. Я знала, что они сейчас смотрят на меня в этом зыбком отражении далеких фонарей и может быть, хотелось бв надеяться, даже любуются моим телом. Теплая вода плеснула мне в грудь, я оттолкнулась и едва сделала несколько взмахов, как услышала, что меня зовут и послушно повернула к берегу. Я выходила прямо на них, а они просто стояли неподвижно и смотрели, как вода постепенно отпускает меня. Как она скатывается бликами с моих плеч и груди, как стекает по бедрам. И мне казалось, что каждый из них смотрит на меня по-своему, как-то особенно. Я догадывалась, что папина кровь сейчас приливает, что ему уже я вижусь в его объятьях. А мама? О чем она думает сейчас? Может о том, что совсем скоро она окажется перед отцом совсем раздетой, какой он не видел ее давно, беззащитной, принимающей мои стыдные ласки? Папа протянул мне платье и я натянула его прямо на мокрое тело. Он поцеловал меня в волосы, обнял и сказал - Давайте-ка возвращаться. Как насчет шампанского в номер? - Дамы не возражают,- тихо проговорила мама, взяв его под руку. Она мельком и робко посмотрела на него снизу вверх. Бутылку принесли уже когда я выходила из душа. Он был такой просторный, что легко вместил бы всех, но мы ходили туда строго по очереди и я была последней. Свой бокал я выпила залпом. Папа небрежно полулежал в кресле, поигрывая поясом своего махрового халата, а мы с мамой с ногами забрались на диван. Папа старался шутить, но я видела, что в воздухе по-прежнему висит напряжение. Наверное, все было бы по-другому, если бы мы все были просто хорошими знакомыми. Я предложила: - Давайте сегодня на вечер станем другими. Ты папа будешь не Павел, а скажем Андрей. А ты мама будешь, к примеру Машей. - А зачем это нужно? - спросила мама - Ну, потому что Маша не жена Андрея, а недавняя знакомая, встреченная на курорте. А я - не Вера, а Таня. Таня - это подружка Маши. Просто сердечная интимная подружка, а не дочь. - Мне это нравится, - сказал папа, - неплохая идея! Давайте попробуем. Машенька, твое здоровье! И он поднял бокал. - И твое, милый, милый Андрей, - улыбнулась мама. Она потянулась к нему, но нерешительно, боясь что он не поддержит ее порыва, отстранится. Но папа тоже наклонился к ней навстречу и поцеловал в шею. Мама бросила на меня быстрый счастливый взгляд, и я увидела, что она даже покраснела. Я наклонилась к ней с другой стороны и тоже поцеловала. Она повернулась ко мне и я нашла ее полураскрытые губы. Долгий поцелуй, потом еще один, смазывая остатки помады с ее губ. Я села на нее верхом, прижавшись под халатом к ее голым ногам, так что мои губы раскрылись под давлением ее коленей. Ее рука несмело двинулась и легла мне на спину. Пола халата немного распахнулась, и я протянула сосок к ее губам. Папа по-прежнему сидел в кресле с пустым бокалом в руке, слегка откинувшись, и смотрел на нас каким-то странным взглядом, в котором застыло удивление и может даже понимание. Но, пожалуй, осуждения, чего я боялась, в нем не было. Это было мгновение, потом я отвернулась, чтобы обнажить ее грудь и бережно взять губами розовый сосок. Я услышала, как папа встал и после этого погас свет. Остались только пара ночников в спальне. Тени от них поползли по стенам, когда я взяла маму за руку и повела к большой кровати. Папа все еще сидел с пустым бокалом на краю, боясь двинуться и нарушить что-то в нашем действе. Когда мама встретилась с ним взглядом, она сразу же отвернулась ко мне и крепче вцепилась мне в руку. Я надеялась успокоить и расслабить ее своими ласками, но это не удавалось. Она отвечала мне слабо и как-то смущенно. Чувствовалось, что мое желание ей не передается. Я подвела ее к краю кровати. - Посмотри Андрей, разве не хороша Машенька? Разве она не грациозна? А какая чудная форма ее груди! Ты сейчас всю ее увидишь, во всей зрелой спелой красе. Маша! Стань к нам спиной и медленно, очень медленно снимай одежду. Мама послушно повернулась и халат тихо пополз по ее плечам, лопаткам, открыл прямую спину. Еще несколько мгновений и ткань сползла до узкой еще талии и как занавес пошла вниз, открывая постепенно мягкие ягодицы, округлые бедра, пока она не упала к ее стройным ногам, закрыв маленькие белые ступни. Я взяла ее за руку и стала медленно разворачивать лицом к папе. В полумраке ее белая нежная кожа светилась матовым ровным светом. Папа смотрел на нее по-прежнему удивленно. - Ну? Разве она не хороша? Андрей, подойди. Ты можешь потрогать это совершенство. Я взяла его за руку и легко коснулась ее груди, провела по напрягшемуся соску. - Возьми ее чаши, возьми их обеими руками! Ты чувствуешь эту шелковистую кожу? Ты осязаешь всю эту тонкость и нежность? Она хранилась для тебя. Мни ее! Она податлива и она расцветет под твоими ладонями. Она станет тяжелее и ляжет тебе в руку драгоценным грузом. Он и в самом деле послушался меня и положил руки ей на грудь, сжал немного. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами и словно застыла. Я подошла к папе сзади и стянула с него халат. Если бы он так играл со мной, то был бы уже возбужден. А сейчас этого не было. Мама это тоже сразу заметила. И на лице ее появилось какое-то испуганное выражение. Но папа внезапно подхватил ее на руки и одним движением положил на середину кровати. Молодец! Я улыбнулась ему и повернулась спиной. Когда его руки в один миг сбросили с меня одежду, я повернулась и прижалась к нему всем телом. Но потом быстро отстранилась и легла рядом с мамой. Я прижалась к ней и медленно гладила одну грудь, другую. Я закрыла глаза и скоро почувствовала и его руки на ее теле. Мы встречались и расходились по разным ее уголкам. Я целовала одну ее грудь, а папа вторую. Я гладила одно ее бедро, а он второе. Я целовала ее в шею и в губы, он целовал в живот. Мои пальцы легли маме на лобок и я поняла, что она уже не скована, что кровь начинает приливать и в ней. Она начала вздыхать и отвечать на мои и на его ласки. Ее рука обняла меня за шею. Другая шарила у него по груди. Но все же папа не был готов. Я перегнулась через маму и нашла его губы. Они были горячие и сильные. Сняла руку с маминого бедра и взяла в нее его орган. Он был еще слаб, но под моими пальцами стал наливаться силой. Я приподняла его самыми кончиками пальцев и дотронулась губами до головки. Лизнула ее несколько раз и затем втянула ее в рот, зажав кольцом напряженных губ. Кончик языка уперся ему в дырочку и пытался ввинтиться в нее. А потом я позволила ему прочертить по гребенке моего неба и погрузиться до конца, раздвигая мое горло. Он сразу стал каменным. У меня самой захватывало дух, но я ни на секунду не забывала, для чего я здесь. Его бедра непроизвольно дернулись, когда я выпустила член изо рта и наконец посмотрела на маму. На лице ее застыло изумленное и испуганное выражение. Видимо, мои родители никогда раньше этим не занимались! Но теперь было самое время. - Попробуй, Маша, это тебе понравится. Андрей ужасно вкусный! Я подтолкнула ее поближе и взяв за подбородок подвела ее губы к мокрому стоящему органу. Она робко взяла его в рот, сделала сосущее движение и вновь выпустила. Потом посмотрела на меня и улыбнулась. - Мне пора бы уже научиться это делать, правда? - Я тебе покажу,- сказала я и легко поцеловала ее. Потом взяла сделала губы колечком и насадила его на стоящий орган. И мама сделала то же самое. Мы сосали и лизали его попеременно, пока я не почувствовала, как он вибрирует. И тогда я взялась за него и потянула на маму. Неужели это сейчас произойдет? Папа медлил какой-то миг. Она откинулась на спину с разведенными ногами и дрожала. Я старалась нежно держать его член и не отпускала его, пока он не оказался перед раскрытыми губками мамы. Еще мгновение и она застонала под его натиском, ее ноги дернулись, когда он быстро вошел в нее. Ее руки обвили его изгибающуюся спину и все ее тело подымалось навстречу его движениям. Я лежала рядом и просто любовалась. В детстве я никогда не видела, как родители занимаются сексом, только несколько раз слышала что-то подозрительное. А вот сейчас все это совершалось перед моими глазами и кто знает, может быть от этого может появиться на свет вторая я! Мама начала бурно кончать. Волны накатывали на нее раз за разом, пока наконец и папа не выдержал и с урчанием не задергался, вливая в нее семя. Они еще лежали обессиленные, а я уже кинулась целовать их раскрасневшиеся лица. Я была так счастлива, что это наконец случилось. Я была в таком восторге, в таком возбуждении, что не находила себе места. С благодарностью я целовала папин член, уже опавший, мокрый от соков мамы. Я брала его в рот, покусывала чуть-чуть и вновь выпускала. Я приникла к маминой вульве, раскрытой после любви, полной соков своих и папиных и целовала ее и вылизывала до полного беспамятства, пока не пробудила в маме новый прилив возбуждения. Она схватила меня за волосы и прижимала мой рот ближе к себе и постанывала, когда мой язык изучал ее глубины. Я вся отдалась этому сладостному путешествию, пока меня не оторвал от него член, коснувшийся моих влажных губок. Он вначале попробовал меня на вкус, прошедшись головкой по промежности, а затем раскрыл мои ворота и твердо вошел внутрь меня. У меня все задрожало и долго копившееся возбуждение хлынуло из меня потоком. Я кричала и извивалась под его напором, пока он накачивал меня своим поршнем. Мама целовала меня, потом целовала его... потом мы все вместе лежали в тишине. У меня внутри все гудело и дрожь в теле все никак не хотела униматься. Марина Что бы там ни было, я ни о чем не жалею. Страшно подумать, чем мы там занимались. Но нет, я ни капли не раскаиваюсь. Да и кто мне судия? А главное, что есть смысл жить, если с Павлом все налаживается. Я будто ожила, когда он вошел в меня. Как мало женщине надо! Только вот Вера... Но ведь она мне не соперница? А если он хочет иногда с ней, то я поделюсь. Ведь я люблю ее и его тоже. Павел Ай да Вера! Дочка-то у нас оказалась очень искушенная. Таких развратницами называют. Но язык не поворачивается ее так назвать. Она мне подарила этот роскошный вечер. И, наверное, он не последний. А ведь Марина и правда хороша! И что я сторонился ее столько времени? Даже не верится, но я с ней был совсем как тогда, когда мы были совсем молоды и только познакомились. Теперь мне даже кажется теперь, что это было совсем недавно. С.Хатт
